Русскоязычная община

Интересно, что попытки реформировать французскую орфографию были: самая значимая случилась в конце XIX века. Семь тысяч человек подписали петицию, в которой просили отменить аксаны, убрать непроизносимые буквы и отказаться, наконец, от согласования с глаголом avoir! Даже министр образования Жюль Ферри призывал учителей не злоупотреблять диктантами и не придираться к правописанию. “Нам нужны граждане, а не грамматисты!” – писал он в 1880 году. Но ....

Но ничего не сработало. В интеллектуальных кругах реформа поддержки не получила.

Еще была попытка сделать все то же самое в начале 1990-х. Безуспешно. Изменения были внесены самые минимальные, да и они не слишком соблюдаются. Как-то странно писать ognon, если вы уже смирились с тем, что репчатый лук обозначается на письме oignon и никак иначе. И неважно, что эта “i” не читается. Это же не повод ее не писать. Один из инициаторов последней реформы Бернар Серкиглини (Bernard Cerquiglini) очень классно объясняет в книге, которую я только что прочитала, почему реформа не удалась.

 

Можно было бы предположить, что реформе противятся косные академики, которые отказываются “чекать привилегии” и хотят любой ценой сохранить сложную орфографию, чтобы было видно, кто у нас тут грамотный, а кто не очень. На самом деле, причина не в этом. Или не только в этом. Просто если французские слова начать писать в точности так, как они слышатся, язык станет нечитаемым. Во французском около 6.000 омонимов – слов, которые произносятся одинаково, но обозначают совершенно разные вещи. Если писать их все одинаково, как разобрать смысл?

 

Этим же вопросом задавались и средневековые монахи-ученые, которым мы, во многом, и обязаны современной французской орфографией. У них был язык, который – в отличие от родственных испанского и итальянского – очень сильно отошел от матери-латыни в плане звучания. (За это скажем спасибо франкам). А еще у них было 23 буквы латинского алфавита – другого не было! – и им надо было вместить в них 37 французских звуков! Они старались, как могли. Чтобы различить на письме омонимы, обращались к спасительной латыни. Чтобы отличить temps – время – от tant - столько, время стали писать с “mps” – потому что каждому грамотному человеку в то время было понятно, что французское temps произошло от латинского tempus!

 

Еще это было время, когда люди переходили от устной передачи знаний к письменной. Когда настал рай для всех интровертов, которые, наконец-то, могли засесть в библиотеке с книгой и читать, сколько влезет. Еще они могли спокойно размышлять и делиться своими мыслями в виде длинных текстов. Есть мнение, что сейчас эта эпоха подошла к концу, и мы опять – как в дописьменную эпоху – обмениваемся короткими репликами и спорим до одурения, как наши предки под каким-нибудь священным деревом. Только что делаем это в соц.сетях.

То есть, у средневековых ученых не было задачи написать текст, который бы можно было легко читать вслух. Им нужно было создать такую форму языка, которая бы сообщала читателю информацию, которой нет в звуковой оболочке. На слух по-французски совершенно невозможно понять “он поет” или “они”? – а на письме, пожалуйста, все очевидно! Поэтому французская орфография получилась такой информативной и насыщенной смыслами, но еще и гармоничной и красивой.

 

Когда французы в конце XIX века массово пошли в школы и стали ее изучать, орфография стала для них тем, чем для героя Стендаля Жюльена Сореля была латынь. Знак полученного образования, а еще социальный лифт, возможность переменить судьбу, уехать из деревни в город и найти работу получше. Как утверждает Серкиглини, за это французы не возненавидели – а наоборот – полюбили свою орфографию и возвели ее в ранг национального достояния. Поэтому и провалились все реформы. Не так уж и сложно освоить правила согласования возвратных глаголов – зато преимущества от приложенных усилий оправдывали себя полностью. Тогда орфография определенно стоила испачканных чернилами рук и сломанных перьев. Сейчас для перемены участи во Франции знания орфографии, к сожалению, недостаточно.